Дворянство располагалось в Липках словно в своих родовых поместьях, — вольготно, ни в чем себе не отказывая и окружая себя крепостными. Прекрасное описание усадьбы 1850 гг. чернигов­ского помещика Степана Ивановича Лашкевича на Виноградной улице сохранилось в воспоминаниях соученика его старшего сына В. Беренштама. «Двор­ня,— писал он,— чрезвычайно многочисленна. Тут были и повар и его помощники, много лакеев, не­сколько кучеров, форейторов, судомойки, горнич­ные прачки, дворники, портные, сапожники, швеи, обойщики, столяры и др.»

Очевидно, мемуарист несколько преувеличи­вает, т. к. тут же пишет, что при надобности у Лаш­кевичей некому было починить прохудившуюся крышу, и дом никогда не ремонтировался.

Комнатной прислуги было не меньше, чем дво­ровых:

«Особенно удивлялся я, когда впервые ночевал у Лашкевичей. У каждого из сыновей был особый лакей, умывающий и одевающий паныча, наде­вавший носки, завязывающий галстук. У каждого гостя опять-таки был свой специальный прислуж­ник». Кроме того, по обычаям того времени, «жили в семье Лашкевича и приживалки, бедные пожилые дворянки, одна из них с дочерью-подростком. Они жили в отдельном помещении, никогда не показы­вались гостям; о существовании их посторонние узнавали лишь от детей или от [управляющего] Николая Егоровича, очень их не любившего, или, наконец, по поводу какого-нибудь особенного про­исшествия с ними».

Особым предметом гордости «липовой аристо­кратии» были выезды.

Как вспоминал Г. Лазаревский, младший сын Лашкевича, Александр, знаменитый украинофил и издатель «Киевской старины», никогда не ходил в городской театр пешком, хотя жил за несколько домов от него, у Золотых ворот. В экипажах езди­ли сыновья Лашкевича и в Первую гимназию, рас­полагавшуюся тогда в Кловском дворце, т. е. совсем близко от Виноградной ул.«Ежедневно,— вспоминал В. Беренштам,— вме­сте со старшим братом, рослым, красивым юношей, приезжал он (гимназист Саша Лашкевич.— А. М.) в гимназию на паре хороших лошадей в собствен­ном некрытом экипаже, по-видимому, произведе­нии сельского, вероятно, крепостного каретника; изредка братья приезжали в большой коляске, за­пряженной четверкой лошадей с форейтором; эти же экипажи появлялись к концу уроков и увозили Лашкевичей домой; на козлах всегда восседал ла­кей, снимавший со своих панычей верхнюю одежду или же одевавший их».

В центре жизни всего этого усадебно-поместного мирка находился «барин», глава ари­стократического семейства.

В самом городе среди «бар» попадались вся­кие люди, но в Липках жило лишь избранное, или, как тогда говорили, «лучшее» общество, т. е. люди не только богатые, но и не чуждые культуры. Осо­бенно любопытен тип барина-аристократа роман­тической эпохи, представленный в мемуарах В. Бе­ренштама образом Лашкевича-отца. Это человек с прекрасным образованием, живущий в мире высо­ких чувств и мыслей. В доме его постоянно видят с книгой в руках на шелковом диване. В хозяйствен­ные дела он почти не вмешивается, перепоручив их своему другу-управляющему.

В разговорах Степан Иванович поражает слу­шателей глубоким знанием истории (особенно Украины) и обширными познаниями в области литературы и искусства. Как и подобает человеку романтической эпохи, он молчалив, замкнут в себе, а на лице его застыла печать некой сокровенной думы и неизъяснимой печали.

Даже в те минуты, когда он беседует и шутит с детьми, глаза его видят то, что не дано знать другим. В доме говорили, что таким Степан Ива­нович стал после смерти своей жены, но так или иначе загадочная романтическая маска навсегда застыла на его лице. Он — барин-аристократ, че­ловек особенный, недюжинный и отчасти даже и не от мира сего.

Липовая аристократия внесла в быт города дух утонченного артистизма эпохи старых дворянских салонов. Граф Бутурлин, повествуя о жизни Липок 1830 гг., пишет о балах, выездах больших компаний на пикники в окрестности города, музыкальных ве­черах в аристократических особняках, романтиче­ских любовных историях, культе дружбы, необык­новенных людях и необыкновенных судьбах.

Здесь же, в Липках, молодой граф Бутурлин на­писал свой лучший романс на стихи Баратынского «Не искушай меня без нужды», исполненный том­ной меланхолии «несбыточных мечтаний» и грусти утраченных иллюзий.

Последним аристократическим вечерам в Лип­ках посвящено несколько прекрасно написанных страниц в воспоминаниях Маргариты Ямщиковой (урожденной Рокотовой), писавшей под псевдони­мом Ал. Алтаев. Присутствие на них знаменитой Анны Керн как бы подчеркивало их непосредственную связь с традициями пушкинской эпохи. Но, увы, времена уже были не те, да и сама Анна Петровна в начале 1870 гг. едва ли могла претендовать на роль «гения чистой красоты».

Нравы заметно упростились, и исполнители старинных романсов позволяли себе иронизи­ровать над утонченностью запечатленных в них чувств. Атмосфера упадка салонной культуры Липок воплотилась в описываемой М. Ямщико­вой сценке исполнения романса Глинки певцом Комиссаржевским (отцом знаменитой актрисы) перед А. Керн:

«Комната полна гостей. Это все люди искус­ства. Здесь и певцы, и певицы, и драматические актеры. Дети отосланы спать; мать садится за фор­тепиано аккомпанировать знаменитому тенору Фе­дору Ивановичу Комиссаржевскому, приехавшему в Киев на гастроли […] И вдруг томный голос: «Ми­лый Федор Иванович, спойте романс, посвященный мне…» — «Ну, села на своего конька!» — бормочет на ухо матери Комиссаржевский и прикидывается непонимающим. «Это какой же, уважаемая Анна Петровна?» — «Я помню чудное мгновенье…» Вы же его божественно поете…»

Комиссаржевский преувеличенно расклани­вается и снова придвигается к фортепиано. Мать разворачивает ноты с музыкой Глинки. Она всег­да рассказывала с волненьем, как все это вышло нехорошо.

Когда за первыми аккордами аккомпанемен­та прозвучала первая фраза: «Я помню чудное мгновенье…», на лицах слушателей застыло не­доумение. Громадные черные глаза [певицы] Гор­чаковой с каждой нотой выражали все больший и больший ужас. От конфуза плечи матери сжались и пригибались к клавишам. Массивная фигура длинноволосого Лярова, баса из оперы Бергера, склонилась к [художнику] Агину; слышался его театральный шепот: «Голубонька моя, Александр Алексеевич, зачем же это он? Зачем он детониру­ет?» У Агина был прекрасный слух, и ему ли не знать этого романса. Сколько раз у Брюллова, на пирушках «братии», слышал его в исполнении са­мого Глинки!

«Я шептала Комиссаржевскому,— говорила мать,— я умоляла его: «Федор Иванович, не надо так жестоко шутить». Но он продолжал… Обора­чиваясь к Анне Петровне своим красивым лицом с ястребиным профилем, невероятно буффоня, он выражал нарочитое чувство восторга и обожания. Прижав руки к груди, закатывая прекрасные синие глаза, он безбожно детонировал: «Как гений чистой красоты!»

А у бедной вдохновительницы Пушкина по морщинистым щекам текли слезы. Она ничего не замечала и восторженно улыбалась […] Возле Анны Петровны сидели ее муж и сын, оба долговязые, рыжеватые, с лошадинообразными неумными ли­цами». Печальная сцена заката культуры дворян­ского салона.

Интереснейшие мемуары Семена Сулимы о жизни Липок лучших времен (эпохи войны 1812 г.) были напечатаны в апрельском номере «Киевской старины» за 1882 г. Жизнь липовой аристократии при Бибикове отразилась в записках предводителя киевского дворянства П. Д. Селецкого и всезнающе­го А. Солтановского.

 

© Издательство «Скай Хорс»

© Анатолий Макаров

 

Купить книгу