* * *

Должно быть, Лукьяновкой давней

Затеян подвох и поход,

И всё здесь намного исправней,

Чем прочая жизнь предстает.

Мне б улица слезы утерла

Ладонью любимой одной –

И сердце б не лезло сквозь горло,

Как город верблюжий весной

Сквозь время. Репьяховым Яром

Он входит в меня вдругорядь,

Но радость как будто под паром:

Еще не успели зачать,

И я – не из слёз, не из плоти:

Приблудное имя пока,

Прогалина шага в походе

И воздуха горсть для глотка.

…Тиша

Шалена.

Повітря п’янливе.

Втеча нікуди.

Посмішка в сніг.

Дощ уночі переріс у зливу.

На Щекавиці горіли

сліди наших ніг.

В подольском дворике, где я родился и вырос, жил самый настоящий раввин. Звали его Соломоном, был он человеком исключительно ученым и набожным, что благополучно уживалось в нем с суровостью, доходящей до деспотизма. Соломон держал в строгости не только свою семью, но и весь наш дворик, где, к слову сказать, жили не одни евреи. Внешность Соломона тоже была необыкновенной: не носи он густой бороды с длинными пейсами и черной велюровой шляпы с чуть загнутыми кверху полями, его можно было бы принять не за раввина, а за портового грузчика. Соломон имел атлетическое сложение, крутой нрав, а язык его в свободное от службы в синагоге время по силе выражений не уступал иногда грузчицкому.

Ни в одном другом районе Киева дворы – вернее, дворики – не играли столь важную роль, как на Подоле. В них не было каменного снобизма печерских дворов, где люди при встрече едва здоровались друг с другом, или панельного равнодушия новостроек, где человеческое общение прижималось лавочками к разрозненным подъездам. Подольские дворики были уютными, шумными, пыльными и бесконечно живыми. Среди них имелись свои аристократы, расположившиеся между Почтовой и Контрактовой (на ту пору Красной) площадью; от Контрактовой площади до Нижнего Вала разместился средний класс коммунальных квартир с туалетом и ванной; а уж за Нижним Валом начинался настояший Подол, непрезентабельный, чумазый и веселый. Здесь не было коммуналок, квартирки были маленькими, а так называемые удобства находились во дворе. Удобства эти с их неистребимой вонью и вечно шмыгающими крысами были до того неудобны, что люди предпочитали делать свои дела в ведро, бегом выносить его в отхожее место и бегом же возвращаться обратно. По-человечески, особенно с точки зрения нынешних времен, это было унизительно, но в то время люди были менее взыскательны, зато более жизнерадостны и простодушны.

Петляет Петлюра по улицам, скрипнет петля,
На Малопровальной уводят Алёшу дворами.
Мой Город под снегом - прикрыли его юнкерами,
Которых по банкам консервным учили стрелять.

Мой Город изранен, ревёт по ночам, как медведь -
В него и сейчас небоскрёбы втыкают, как финки.
На Замковой - кладбище - одушевлённая смерть
Над Спуском летит, как надтреснутый голос сурдинки.

Мой Город не тот. Объезжают его, как коня,
И он укрощён - сквозь стекло и бетон не пробиться.
На площадь Софийскую утром выводят меня,
Чтоб к стенке Софии поставить его очевидца.

Мой Город плывёт по Днепру, как рыбацкий баркас,
Теченьем его от меня всё сильнее относит,
И я не надеюсь, что вспомнит когда-нибудь нас
В колодце двора моего утонувшая осень.

http://smart77.livejournal.com/117010.html

Вот уже месяц как дождь накрыл мой город. Мелкий, словно просеянный сквозь сито дождь. Дождь, который никогда не идёт сверху вниз, но всегда веет в лицо. Дождь, который покрывает водяной пылью стёкла очков и норовит забраться за шиворот. Дождь, который приходит и остаётся надолго. 

Вот уже месяц нет солнца: огромное влажное серое облако навалилось на город и поглотило его. Окутало чем-то мутным церкви и мосты, размыло очертания предметов и поселилось в душах людей непрекращающейся тоскливой моросью. 

Вот уже месяц как дождь накрыл мой город. И несколько месяцев с тех пор как я, решив начать новую жизнь, переехал на улицу Владимирскую, что в самом центре Киева. Теперь дом в котором я живу находится в какой-то сотне шагов от Андреевского спуска - моего любимого места в моём любимом городе. 

фото Дениса Острика и lj sky-vlas

ПОДОЛ
 
На солнце сжался Киев
От выплеска церквей,
И духота без крыльев
У каменных людей.
Шеренги первокурсников
Шагают – пыль столбом.
И в ласковые шали
Одет гостинный дом!
 
И ворохи листвы
Уж осень закрутила:
На дерева столбе
Еще видна рябина.
У церкви богомольцы
На фоне белых стен.
И небо, как пропойца,
Отнюдь не гонит лень…
 
Охристой краской крашен
Успения подол,
И – весь в небесной саже –
На куполах задор!

Журналист, переводчик, писатель Валерий Грузин родился в Киеве, на улице Стрелецкой. Из окон его квартиры были видны купола Софиевского собора, а учился он в знаменитой гимназии №25. В общем, что называется, киевлянин до мозга костей. Недавно Валерий Михайлович написал книгу, название которой говорит само за себя – «Гибель Киева». Реакцию она вызвала неоднозначную. Приезжим, а таких, нравится это кому-то или нет, в городе очень много, отводится в этой книге прямо-таки зловещая роль. «Газета...» постаралась разобраться, от кого или чего, собственно, по мнению Валерия Михайловича, нужно спасть Киев.

От редакции: Автору новелл, которые мы предлагаем читателю на этой полосе, Дмитрию Андриановичу Лаврову было 66 лет, когда он ушел из жизни. Ушел, но оставил неизгладимый след как автор замечательных книг и публикаций на страницах периодических изданий, и прежде всего газеты "Сегодня", с которой сотрудничал последние семь лет. Отдавая дань памяти замечательному киевоведу, мы публикуем в этом номере небольшие эссе автора, посвященные старому Киеву.

Киевлянка Марина Асламова рассказала «Газете…», какой была столица полвека назад, когда в Опере можно было посидеть на галерке за 50 копеек.

Марина переехала с семьей в Киев в 1949 году, после эвакуации. Они жили в центре, возле Оперного театра. Дома после войны лежали в руинах, семью поселили в подвале. Зато впечатлений было море! Например, в их доме жил организатор партизанского движения Сидор Ковпак.